189 лет назад состоялась роковая дуэль, повлекшая за собой невосполнимую утрату для русской культуры.
189 лет назад состоялась роковая дуэль, повлекшая за собой невосполнимую утрату для русской культуры. Солнце русской поэзии погасло, но свет его творчества освещает жизнь миллионов людей по всему миру и по сей день!
Александр Сергеевич Пушкин жив и будет жить вечно, пока жива Россия!
"
Размышления в День гибели великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина.
Дуэль между А.С. Пушкиным и Жоржем Геккерном (Дантессом) состоялась 27.01 (08.02) 1837 года на окраине Санкт – Петербурга, в районе Чёрной речки, близ Комендантской Дачи. Стрелялись на пистолетах. В результате Пушкин был смертельно ранен и умер через два дня. В три четверти третьего часа 29 января (8 февраля) Пушкин скончался. Его трагическая смерть, неожиданная для большинства, произвела неподдельные слёзы и искреннюю печаль. Пушкин погиб жертвою роковой цепью причин, которые объясняют по-разному, заостряя их то в сторону ревности поэта, то какого-то заговора против него двора и великосветского общества, то в сторону упадка его литературной деятельности, стремлением выйти из сложного материального положения.
Он заряжал пистолет не спеша. Холодный металл в пальцах, пахнущий порохом зимний воздух под Петербургом, у Чёрной речки. Мир сузился до размеров снежной тропы, до фигуры противника, до спускового крючка. Мы знаем, что было дальше. Роковой выстрел прозвучал не с его стороны. Через два дня «солнце русской поэзии» погасло, и вся Россия надела траур.
Но давайте на миг остановим тот роковой миг. Замедлим ход истории до леденящего душу щелчка курка.
А что, если бы он выстрелил первым?
Если бы пуля, выпущенная рукой лучшего стрелка того времени, опередила другую? Под каким углом стала бы развиваться история поэта и литературной России?
И хотя история не терпит сослагательного наклонения, наше воображение — еще как. Давайте рискнем и шагнем в ту реальность, которая осталась за порогом 27 января (8 февраля) 1837 года, до трагической гибели «солнца русской поэзии».
В нашей реальности хлопок выстрела Дантеса прервал тишину. В альтернативной — он бы стал ответным, запоздалым и, возможно, неточным. Пушкин не промахивался. Его пуля настигла бы барона Геккерна. И тогда не скорбные свечи у квартиры на Мойке, а суд, громкий скандал и… другая жизнь.
Жизнь, которая пошла бы совсем иным путём.
Впереди была бы не ссылка, а изгнание, но изгнание, которое вело к свободе. Царь, вне сомнений, удалил бы Пушкина-дуэлянта из столицы. Но разве не об этом мечтал уставший от светских интриг поэт? «Свинский Петербург» остался бы за спиной.
Возможно, его ждало не Михайловское, а Большое Болдино — вторая «творческая резиденция», уже однажды подарившая миру Болдинскую осень.
Представьте: простор, покой, семья вокруг. Не наказание, а долгожданное освобождение для пера, для вдохновения, для жизни.
На этом столе, в деревенской тишине, ожили бы герои, которым роковая пуля не дала родиться:
- Законченная «История Петра» — не сухой труд, а эпическая поэма в прозе.
- «Русский Пелам» — авантюрный роман с русской душой, наш ответ европейскому романтизму.
- Десятки стихов, поэм, возможно, пьес.
Творческая эволюция поэта только набирала силу.
Куда бы повернул гений, освобождённый от долгов и сплетен?
Без трагедии на Черной речке как культурного шока, возможно, был бы иной путь русской литературы.
Эстетическая ясность «пушкинской галактики» не уступила бы дорогу напряжённым духовным поискам Гоголя и Достоевского так стремительно. Они развивались бы параллельно, не сменяя, а дополняя друг друга. Представьте эту диалогическую мощь: светлое пушкинское «Мы рождены для вдохновенья» и глубинное «Красота спасёт мир» — не как последовательность, а как два мощных течения в одном великом русском море.
Но история сделала свой выбор. Выстрел прозвучал с той стороны. И залп с Сенатской площади 1825 года, и выстрел у Чёрной речки в 1837-м — это точки невозврата для русской культуры.
Мы потеряли не просто человека. Мы потеряли целый мир, который он мог создать. Это — величайшая «недописанная глава» нашей литературы.
Прусский посланник Клиберман, сообщая о смерти поэта, назвал её «общественным бедствием». И он был прав. Это была катастрофа, последствия которой мы расхлёбываем до сих пор, перечитывая его наследие и гадая: «А что если?..».
Но Пушкин с нами. Не как бронзовый памятник, а как живое присутствие.
Он — в лёгкости строк, которые мы цитируем, не задумываясь.
Он — в магии Болдинской осени, того творческого чуда, которое мы разгадываем вновь и вновь.
Он — как первая любовь в душе у народа: негромкая, вечная, никуда не уходящая.
И его же строки, написанные будто бы в иной, светлой реальности, становятся лучшим эпилогом и к его судьбе, и к нашей памяти о нём:
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв —
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.
Он так и остался — человеком, рождённым для вдохновения. Даже ценой своей жизни.